Ирина Осипова: Новые русские музеи

14.07.2014

Коллекционирование предметов искусства проходит у нас в стране положенные этапы, и если 1990-е и начало 2000-х в России были временем накопления произведений и опыта, часто путем проб и ошибок, то тренд 2010-х — создание новых частных музеев. Когда-то все крупные музеи были частными — и Эрмитаж, и Третьяковка, и «импрессионистическая» часть Пушкинского, не говоря уже о Прадо, Уффици, Лувре, Метрополитен-музее и прочих, которые начинались с частных собраний и по меркам истории стали национальным достоянием относительно недавно. Во всем мире и сейчас полно частных музеев разной тематики, и некоторые из них не уступают государственным гигантам по качеству коллекций и насыщенности выставочной программы. Достаточно вспомнить Музей Гуггенхайма с многочисленными филиалами и два венецианских музея Франсуа Пино с первоклассными работами современных художников, Neue Galerie Рональда Лаудера в Нью-Йорке с «Золотой Аделью» Климта и прочим австрийским и немецким искусством начала прошлого века, Фонд Бейелера под Базелем с хрестоматийными Сезанном и Бэконом, Фонд Барнса в Филадельфии с отличной подборкой импрессионистов и постимпрессионистов, Новую глиптотеку Карлсберга в Копенгагене с античной скульптурой и лучшим собранием Родена за пределами Франции, не говоря уже о музеях в Дохе, для формирования которых семья катарского эмира не жалеет средств, регулярно изумляя арт-мир новыми рекордами. Сегодня музеи растут почти как грибы после дождя — назовем для примера Soumaya Museum, который в 2011 году в Мехико открыл один из богатейших людей планеты Карлос Слим, собравший что-то вроде Эрмитажa, и открывающийся в следующем году музей миллиардера Эли Броада в Лос-Анджелесе.

Каждый раз это история личных вкусов, амбиций, престижа, самоутверждения и самопрезентации (не столько в арт-мире, сколько на бизнес- и политической арене) и в то же время искренней увлеченности предметом — сколько бы ни было прагматичных причин для организации музея, на одном расчете такую махину не построишь, нужны любовь и страсть.
У нас слепая вера в то, что искусство должно принадлежать исключительно народу, поколебалась лишь четверть века назад. В постсоветское время коллекционеры появились почти сразу, музеи же — как примета осознанного и планомерного публичного собирательства, а не просто спонтанных покупок ради украшения интерьера — стали зарождаться только в последние годы. Впрочем, раньше этого случиться и не могло. «Нужно было во всем разобраться, заработать денег, собрать коллекцию — это невозможно сделать за год», — комментирует владелец будущего Музея русского импрессионизма Борис Минц.

2010-е, очевидно, войдут в историю российского собирательства как десятилетие бума частных музеев. При этом речь не о кустарных музейчиках утюга, лаптей или водки, а о больших, оборудованных по последнему слову музейной науки и наполненных качественным искусством, — о музеях, которые вполне могут конкурировать с государственными за внимание публики.

Личное дело

Одним из первых частных музеев стал открытый в 2006 году в Москве Музей русской иконы бизнесмена Михаила Абрамова, собравшего большую коллекцию византийского и древнерусского искусства. Самые ранние экспонаты относятся к V веку; самые поздние — современные подделки под древние иконы, которые музей специально собирает и планирует сделать отдельную выставку. В силу тематики очереди сюда не стоят, но Абрамов на них и не рассчитывает, предоставляя максимум информации и впечатлений интересующимся и привлекая внимание тем, что регулярно покупает за границей и возвращает в провинциальные музеи украденные или проданные в советское время экспонаты.
Годом позже предприниматель и коллекционер Игорь Маркин открыл в Москве первый частный музей актуального российского искусства, дав ему говорящее название — Art4.ru. Коллекция заслуживает всяческих похвал и дает довольно полное представление об искусстве последних десятилетий, но как институция образцом для подражания музей не стал — за неимением стратегии планомерного развития он на некоторое время стал местом веселых вернисажей для широкого круга друзей, но в кризис был вынужден перейти на полузакрытый режим работы (сейчас в музей можно попасть только по предварительной записи), став хранилищем для постоянно пополняемой, но скрытой от широкой публики коллекции. Новое поколение музеев устроено иначе.
В ближайшие несколько лет в Москве должны открыться четыре частных музея разной направленности: после реконструкции фабрики «Большевик» там заработает Музей русского импрессионизма; на Солянке готовится к открытию музей «Собрание» с коллекцией механических музыкальных инструментов и русского декоративно-прикладного искусства; кинотеатр «Ударник» отдан современному российскому искусству; и наконец, ближайшее открытие — в конце этого года или в начале следующего на 2-й Тверской-Ямской заработает персональный музей шестидесятника Анатолия Зверева, куда войдет собственная коллекция хозяйки музея Натальи Опалевой и 250 работ из семьи знаменитого коллекционера Георгия Костаки.

К этому списку стоит добавить активно функционирующий уже несколько месяцев Музей Фаберже в Петербурге, основанную три года назад Волжскую картинную галерею в Тольятти и успешно работающий московский Институт русского реалистического искусства — картина получается весьма пестрая и интересная.
Причин тотального выхода собирателей в публичное пространство может быть несколько. Коллекция любого увлеченного собирателя рано или поздно перерастает объем дома, для украшения которого она затевалась. Гордость за собранные работы вызывает желание показать их как можно большему числу людей. Музей, безусловно, придает фигуре основателя определенный социальный вес (и лестное сравнение с Третьяковым). Плюсы же частных музеев для публики и развития музейного дела в целом очевидны. Их программа развития не зависит от политической конъюнктуры и всегда недостаточного государственного финансирования. У частных музеев есть возможность сделать акцент на малоизученных именах и периодах в искусстве, до которых у больших музеев не доходят руки. Вкладывая свои деньги, коллекционеры гарантированно заботятся о сохранности и своевременной реставрации. Они обеспечивают заказами знаменитых архитекторов либо спасают памятники архитектуры прошлых эпох. Они в большей степени открыты новым идеям, мобильны в принятии решений. Так, например, Музей иконы не берет платы за вход. Музей Фаберже днем принимает экскурсионные группы, а вечером, с 18 до 21 часа, когда прочие музеи закрываются, пускает индивидуальных посетителей. А музей современного искусства в «Ударнике», как обещают, несколько дней в неделю будет открыт до половины второго ночи — специально для тех, кто много работает, не любит пробки и предпочитает смотреть искусство в пустых залах. В расчете на продвинутого зрителя практически все новые музеи используют современную технику — в Музее Фаберже информацию об экспонатах можно скачать на свой девайс по QR-кодам, а музей русского импрессионизма будет показывать фильмы о художниках на огромном экране (и тоже отправлять информацию на мобильные гаджеты). Словом, частные музеи, напрямую заинтересованные в публике, всегда готовы идти ей навстречу, не только образовывать, но и развлекать — они не ставят себя на пьедестал, но стремятся говорить со зрителем на понятном языке. К минусам частных музеев принято относить вкус их владельцев, который, в отличие от работ, нельзя купить на аукционе. Обычно об этом не без желчи говорят музейщики старой школы. Но можно ли считать безупречным их собственный вкус?

Музей русского импрессионизма на кондитерской фабрике

Открытие Музея русского импрессионизма намечено на следующий год, а сейчас в бывшем хранилище муки и сахарной пудры кондитерской фабрики «Большевик» идут работы по реконструкции и приспособлению здания под музейные нужды. Частный инвестор, владелец инвестиционной компании O1 Properties Борис Минц, увлекся русским импрессионизмом больше десяти лет назад. Идея создания музея возникла, по его словам, из чувства справедливости — о замечательных работах этого направления до обидного мало знают и пишут. Всерьез коллекционировать искусство Минц начал в 2000 году, когда, по его собственному выражению, «вышел на свободу» — уволился с госслужбы и получил возможность больше времени уделять увлечению. «Коллекционирование требует огромного количества времени и знаний, — говорит он. — Нужно много читать, смотреть и общаться с профессионалами». Отдельные работы для украшения дома Минц покупал и раньше, но тут начал присматриваться к живописи разных стилей повнимательнее в поисках «своего» направления: «Я сразу пришел к выводу, что буду собирать русскую живопись, западная интересовала меня меньше. Потом понял, что период конца XIX — начала XX века кажется мне самым ярким и разнообразным. Покупая сначала просто то, что нравится, я увидел, что душа у меня лежит к импрессионизму и постимпрессионизму. Тогда я начал читать литературу и изучать предмет уже более целенаправленно. Я много смотрел западные музеи и каталоги и понял, что о русском импрессионизме никто ничего не знает. Года четыре назад я нашел одну книгу американского автора про советский импрессионизм. Но он интересен для Запада своим социально-политическим контекстом. Вот на картине Георгия Савицкого изображена набережная в Сухуми — гуляют веселые люди в ярких одеждах, что-то продается, флаги развеваются и подпись — “1939 год”. Для американцев это шок — в стране должна быть полная депрессия, людей сажают, а тут яркие цвета, воздух, на пляжах в Майами не всегда найдешь такую атмосферу. Для меня же больше интересен не советский, хотя его я тоже собираю, а русский импрессионизм. Он не был прямым продолжением французского и сформировался иначе. Для меня совершенно ясно, почему они разошлись по времени — во Франции краски в тюбиках раньше появились. Кажется, примитивная вещь, но на самом деле без краски в тюбике вы не можете выйти на пленэр. Это очень интересно исследовать. У меня есть работа Поленова 1879 года, написанная во Франции, — замечательный образец импрессионизма. В это же примерно время Репин жил в Париже и писал свое “Парижское кафе”, и тогда же мама привезла в Париж десятилетнего Серова, который так понравился Репину, что он стал с мальчиком заниматься. Потом и Поленов, и Репин возвращаются в Москву, и импрессионизм из их работ исчезает. А через какое-то время Поленов снова к нему возвращается. Точно так же у Кончаловского, Кандинского, Ларионова, Гончаровой, Баранова-Россине и многих наших авангардистов были импрессионистические периоды. У меня много работ, которые не свойственны тому или иному художнику — в книжках о нем пишут совсем про другое. Но это и интересно». В собрании Бориса Минца около 200 работ. За количеством он не гонится — держит качественную планку. Из-за этого, например, коровинских картин у Минца всего три — на рынке Коровина много, но качество по большей части не музейное. Ежегодно коллекция пополняется на семь-десять работ, что в денежном выражении выливается в несколько миллионов долларов. Среди знаковых для коллекции — «Сонечка» Михаила Шемякина (ученика Валентина Серова и Коровина не следует путать с нашим современником), «Окно» самого Серова, живопись и графика Бориса Кустодиева. В выставочных планах музея — показать словенский импрессионизм из Национальной галереи Словении и рожденный южным солнцем импрессионизм из Национальной галереи Армении. Но одним направлением искусства ограничивать музейную программу не будут — намечены и выставки других частных собраний, и необычные тематические экспозиции — например, выставка портретов жен художников (мало что может рассказать о живописцах так же красноречиво). По предварительным расчетам, музей обойдется владельцу в 20 млн долларов. Но сделать из него работающую бизнес-модель невозможно. «Я знаю только один частный музей, который зарабатывает на выставках, — это Парижская пинакотека. Ее владелец открывает филиалы в Азии и предлагал мне открыть Московскую пинакотеку. Но эта модель, по моему убеждению, работает в трех городах — в Нью-Йорке, Лондоне и Париже. Нужна посещаемость выставки в 500 тысяч человек — тогда можно привозить блокбастеры. А у нас и Пикассо, и Дали в Пушкинском, при всех очередях, до этой цифры сильно не дотягивают. Третьяковку за год посещает 1,1 миллиона, и это с учетом школьных групп. У меня нет цели заработать на музее — зарабатывать я и так умею. Мне хочется сделать проект, который был бы значим для русской культуры и для тех людей, которые любят искусство. Я не рассчитываю на миллионы, но если наш музей будет посещать 300 тысяч человек в год, то есть примерно тысяча в день, — моя цель будет достигнута», — говорит Борис Минц.

От механических музыкальных инструментов до русской бронзы

Российский бизнесмен, член бюро правления РСПП Давид Якобашвили говорит, что о музее начал думать сразу, как стал собирать коллекцию, — иначе не стоило и начинать. Впрочем, сама история его коллекции нетипична. Будущий музей, открыть который Якобашвили надеется в следующем году, будет включать несколько разных собраний, самое масштабное и необычное из которых — механические музыкальные инструменты. Сейчас в коллекции уже более десяти тысяч экспонатов, а началось все почти случайно — пятнадцать лет назад шведский друг и деловой партнер Билл Линдваль предложил Якобашвили купить его собрание самоиграющих инструментов, в котором было тогда 460 предметов. Линдваль мечтал сделать на основе коллекции музей и даже выставлял ее в Стокгольме в небольшом помещении. А еще он сам любил на своих экспонатах играть: солидного бизнесмена даже приглашали с шарманкой на свадьбы и дни рождения — для него это была забава. Линдваль боялся, что после его смерти дети распродадут собрание, и искал кого-то, кому можно передоверить дорогое сердцу дело. Так коллекция оказалась у Давида Якобашвили. В России подобные предметы не встречались (как не встречаются и сейчас), и он заинтересовался. Коллекция стала пополняться, еще несколько раз удавалось купить целые собрания из пары сотен предметов, но большая часть приобреталась отдельными вещами на европейских и американских аукционах и в галереях, и сейчас, когда музей уже построен и заканчивается его отделка, Якобашвили признается, что покупает что-то практически каждый день. Как правило, это небольшие дополнения и разновидности одного типа предметов — крупных вещей, которых не было бы в этой коллекции, на рынке уже практически нет. Вообще, к самоиграющим инструментам относится широкий круг предметов — шарманки и музыкальные шкатулки, поющие птички в клетках, самоиграющие органы, благодаря которым можно узнать, как исполняли популярную классику сто лет назад, и крошечные французские органетки XVII века, умещающиеся на ладони. По мнению старых мастеров, звучать могло все — музыкальные аппараты встраивались в корабли, бюсты, пистолеты и даже в картины. Давид Якобашвили рассказывает, что, по сути, это первые компьютеры и айпады — программа, почти как компьютерная, записана на цилиндрах, роллах, перфорированных лентах. В коллекции есть симфонион — двухметровый шкаф, в который устанавливается железная пластинка (они бывали разного размера, от 8 до 84 см в диаметре) с записанной программой, которая при помощи механизма передается на язычковый инструмент, и мы слышим музыку. Симфонионы вошли в моду в середине XIX века и следующие сто лет украшали дома и рестораны. Существовал и усовершенствованный вариант — симфонионы-ченджеры, куда вставлялось сразу десять дисков, и специальный механизм отвечал за их смену и последовательное воспроизведение. Значительную часть коллекции составляют часы XVI–XIX веков всех возможных типов — настольные, настенные, каминные, дорожные, кабинетные и карманные. Некоторые из них оснащены автоматонами — двигающимися под музыку фигурками. Есть в собрании и уникальные предметы, изготовленные в единственном экземпляре для монархов, — например, два маленьких французских механических органа, в свое время принадлежавшие двум Людовикам, XVII и XVIII. Среди диковин — табакерка, на которой разыгрывается целое представление: маг двигает рукой, и, повинуясь ему, появляются дерево, ваза, птица, которая поет на четыре лада, а потом все исчезает. Еще один раритет — часы английского мастера XVIII века Джеймса Кокса, автора знаменитого «Павлина» из Эрмитажа. Кокс никогда не делал повторов собственных вещей, поэтому все они наперечет. Несколько есть в Эрмитаже, в Пекине в Запретном городе, одни — у Давида Якобашвили. Все предметы коллекции в рабочем состоянии — отреставрированы, двигаются и играют. Это главный интерес и одна из самых больших сложностей для будущего музея — чтобы не заводить каждый автоматон для каждого посетителя, разрабатывается техническое решение с видео- и аудиозаписью. На Западе, в отличие от России, существует устойчивый рынок этих предметов — специализированные торги проводят все крупные аукционные дома, а немецкий аукционист Breker и вовсе специализируется на разнообразной старой технике. Кроме того, существует всемирное Общество любителей механической музыки, объединяющее коллекционеров из разных стран, которые обмениваются предметами между собой. Но и по их меркам московская коллекция — уникальная по полноте и разнообразию. Кроме механических инструментов Якобашвили собирает русскую и европейскую кабинетную бронзу, серебро и табакерки, которые тоже будут представлены в музее. Так же, как и живопись Зичи, Орловского, Тихова и других русских художников. Музей решили построить на пустом месте, на пересечении Солянки и Яузского бульвара, вписав здание в историческую застройку, а экспозиция должна быть оформлена под стать предметам — как одна большая шкатулка или табакерка из сказок Одоевского и Гофмана. Концепция пока находится в разработке, но ясно, что в музее с музыкальными инструментами живая музыка будет звучать тоже.

Фаберже и русские ювелиры в воссозданных интерьерах

Говоря о собрании Виктора Вексельберга, в первую очередь вспоминают про пасхальные яйца Фаберже — уникальную коллекцию, на протяжении полувека собиравшуюся американским медиамагнатом Малкольмом Форбсом, которую российский миллиардер приобрел десять лет назад, сняв ее с аукциона Sotheby’s до торгов и оставив прочих претендентов с носом. С этого в 2004 году началась деятельность фонда «Связь времен», вылившаяся в итоге в создание музея (официальное его открытие состоялось в ноябре 2013 года, но до апреля 2014-го экспозиция не была доступна широкой публике). Местом обитания Музея Фаберже стал исторический особняк — Шуваловский дворец на берегу Фонтанки, комплексная реставрация и воссоздание интерьеров которого заняли семь лет. Место это примечательно своей историей. В первой трети XIX века во дворце, принадлежавшем Нарышкиным, была большая картинная галерея; бальный зал считался одним из лучших в Петербурге и славился балами и концертами, на которых бывали Державин, Вяземский, Пушкин, а будущий император Александр II отмечал там свое совершеннолетие. Знаменитая коллекция Форбса — девять пасхальных яиц, принадлежавших двум последним императорам, — это лишь один зал экспозиции. Остальные заполнены разнообразными изделиями российских ювелиров конца XIX — начала XX века, большими фарфоровыми вазами, популярными objets de fantasie Фаберже (название, закрепившееся за предметами, не имеющими практической пользы, искусно выполненными веточками цветов в хрустальных стаканчиках, фигурками животных и прочими безделушками). В готическом зале выставлены российские иконы XVI–XX веков, многие из которых связаны с императорской фамилией, а стены прочих залов украшает живопись Айвазовского, Коровина, Ренуара, Маковского. Во многих работах без труда узнаются аукционные продажи последнего десятилетия, и пополнение собрания, безусловно, продолжается. Одно из недавних приобретений — пара слоников из дымчатого кварца, изготовленных в мастерских Фаберже по императорскому заказу и подаренных Александром III и его супругой Марией Федоровной членам датской королевской семьи во время официального визита в Данию в августе 1893 года. Имя Фаберже магически воздействует не только на коллекционеров, но и на посетителей — хотя музей открылся для публики лишь в апреле и первое время осмотреть его можно было только в составе экскурсионных групп, внимание к нему огромно, и в группах не хватало мест для всех желающих. В среднем музей принимает порядка 700 человек в день, примерно треть — иностранные туристы. С 1 июня в Шуваловский дворец стали пускать и индивидуальных посетителей, причем открыт он до 21 часа — такую роскошь из государственных музеев мало кто может себе позволить. В собрании Виктора Вексельберга есть не только всем известные пасхальные подарки, но и большая коллекция икон XVI–XX веков. 

Собрание актуального реализма в Тольятти 

Собрание актуального реализма в Тольятти Бум частных музеев захватил не только Москву и Петербург — в Тольятти с 2011 года работает основанная президентом банка «Глобэкс» Виталием Вавилиным Волжская картинная галерея и будет построен большой музей. Как и многие другие музеи живописи, Волжская галерея выросла из личного интереса и коллекции основателя — Вавилин, которого с Тольятти связывают годы учебы и начала карьеры, интересовался реалистическим искусством наших современников и художников более раннего периода, отдавая особое предпочтение «суровому стилю» — работам Петра Оссовского, Виктора Иванова, Андрея Васнецова и других. Традиционно эти работы относят к соцреализму, но в них коллекционера больше интересовала манера, чем идеологическая подоплека. Дальнейшее расширение коллекции шло в сторону современных реалистов (например, известного графика Станислава Никиреева), а также художников, связанных со Средней Волгой, — в их числе среди прочих счастливым образом оказались родившийся в Саратовской губернии Петров-Водкин, Филипп Малявин, родом из Самарской губернии, и уроженец Ставрополя (нынешнего Тольятти) Константин Горбатов. Сейчас в собрании более тысячи единиц хранения, причем за три года своего существования оно выросло втрое. Некоторые авторы — как Оссовский, Иванов, Тутунов или Максим Кантор — представлены цельными собраниями из нескольких десятков работ, другие, как Петров-Водкин, — одним карандашным рисунком, но для создания яркой палитры количество не столь важно. Пока Волжская картинная галерея располагает офисным помещением с небольшим выставочным залом, и многие выставки проходят на других городских площадках. Но в ближайшие два-три года надеются построить собственное музейное здание.

Современное искусство в советском кинотеатре

История кинотеатра «Ударник», построенного по проекту Бориса Иофана как часть дома-коммуны для советской номенклатуры, всегда была отражением глобальных процессов. В 1931 году его открывал нарком просвещения Луначарский, разумеется, к очередной годовщине революции. В 1990-е он превратился в магазин ЛогоВАЗа, а затем в казино. Последние несколько лет был закрыт, пока полтора года назад его не передали в руки бизнесмена, президента фонда «Артхроника» и учредителя Премии Кандинского Шалвы Бреуса, который должен отреставрировать здание с богатой историей и открыть в нем музей современного искусства. Сейчас проект находится на стадии выбора архитектурной концепции (среди финалистов закрытого конкурса — японский архитектор Арата Исодзаки, автор проекта Музея современного искусства в Пекине и Штефан Браунфельс, построивший Пинакотеку в Мюнхене), а здание украшают транспаранты с оптимистичным обещанием «Здесь будет музей». В коллекцию музея войдет лишь часть богатого собрания его основателя — работы отечественных художников начиная с 1970-х годов, с концептуализма и соцарта, до наших дней. Большинство работ в собрании — не салонные и не рассчитанные на домашнюю экспозицию. Это музейное искусство и по формату, и по качеству, причем преимущественно это ключевые для художника и для эпохи произведения. Например, Бреусу удалось собрать почти все работы с первой выставки Комара и Меламида, положившей начало соцарту. В его же собрании находится полотно арт-дуэта «Встреча Солженицына и Белля на даче у Ростроповича», проданное на лондонском аукционе Phillips de Pury три года назад за 657 тыс. фунтов. Хорошо и полно представлены в коллекции концептуалист Виктор Скерсис, Борис Орлов, Эрик Булатов. Концепцию будущего музея разрабатывает французская консалтинговая компания Avesta. На ее счету работа с крупными европейскими музеями, такими как лондонская галерея Тейт и парижский Музей на набережной Бранли, а в последнее время появились и русские клиенты — строящий новое здание ГЦСИ и задумавший реконструкцию Пушкинский музей. Вероятно, только им под силу придумать логистику для здания со сложной историей и тремя большими залами, у каждого из которых есть отдельный вход. Музей, расположенный в бывшем кинотеатре, сам по себе настраивает на универсальный подход к творчеству. Если к открытию (оно должно состояться через несколько лет, точных дат пока не называют) ничего не изменится, то помимо картин, скульптур и инсталляций здесь будут проходит авангардные спектакли (к участию рвался всемирно известный греческий режиссер Теодорос Терзопулос), поэтические чтения и кинопоказы — все, что может служить стимулом для творческого процесса или представлять его результат.   






Комментарии


Написать комментарий

Заголовок:
Ваш ник:
Ваш e-mail:
Текст комментария:
Введите текст на картинке
обновить текст
Партнеры

            

Облако тегов
фотоконкурс, конкурсы, выставка презентация Собрания актуального реализма, благотворительность, выставки, выставки в Тольятти, музей, Максим Кантор, музеи, Петр Оссовский, культура, Сергей Герасимов, Бубновый валет, фестивали, русские художники, Аркадий Пластов, Альберт Папикян, ТГУ, меценатство, Николай Кузнецов, Андрей Тутунов, акварель, художественные выставки Тольятти, художники Самары, авангард, современное искусство, Валерий Кокурин, Владимирская школа живописи, Евгений Телегин, Александр Рукавишников, музеи мира, пейзаж, Гелий Коржев, Скульптура, Сергей Галета, тольяттинские художники, Академия Художеств, самарские художники, Рембрандт, офорт, частные коллекции, Станислав Никиреев, графика, Красные ворота, художественные конкурсы, Василий Нестеренко, натюрморт, Николай Фешин, актуальное искусство, реализм